Зарисовки далеких лет войны

Шальная молодость моя

Посвящаю светлой памяти моих дорогих
родителей и сестры, зверски убитых
местными полицаями в оккупированном
гор. Кировограде ( Украина ) в 1941 году.

До начала 2-й мировой войны я проживал в гор. Кировограде (Украина). Сознание о неизбежной войне с Германией созрело у меня в 1939-1940 г.г.,когда мне было 16-17 лет. В эти годы в печатипо радио и в кинофильмах гремели бравурные ура-патриотические панегирики силе и непобедимости советского народа и его Красной Армии, способной мощным контрударом «разгромить, уничтожить врага», войну перенести на его территорию. Потенциальный пртивник был уже тогда обозначен - фашистская Германия. Следует также отметить,что в те годы в кино шли такие антифашистские фильмы, как «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм», где (если мне не изменяет память) отражался и антисемитизм в гитлеровской Германии.

В Кировограде располагалась одна из крупнейших авиабаз страны. Ежедневно воздух сотрясал гул моторов истребителей И-15 бис (полутороплан) и И-16, бомбардировщиков ТБ-3. Все эти типы самолетов были по своим техническим характеристикам устаревшими и малоэффективными в сравнении с немецкими высокотехничными цельнометаллическими истребителями «Мессершмитт-109F” и бомбардировщиками «Юнкерс-88“, что проявилось в процессе военных действий. Как говорят, король то оказался голым…
Безраздельное господство немецкой авиации в воздухе стало одной из основных причин поражения Красной Армии в первые годы войны. В авгасте 1941 года немецкие войска подходили к городу Кировограду. Я безуспешно пытался уговорить родителей немедля уходить на Восток. Немцы, говорил им я, несут смерть всем евреям. Однако отец был убежден,что ничего не случится: немцы, мол, были на Украине в 1918 году и дружелюбно относились к евреям. Это его заблуждение стоило жизни моим родителям и 15-летней сестренке. И не только им.

Утром 6 августа 1941 года, с котомкой за плечами, глотая слезы, я двинулся в путь пешком, по солнцу, на Восток. Ни еды, ни денег. Я заходил в села, чтобы раздобыть у крестьянок чего-нибудь съестного за выполнение какой-нибудь работы по хозяйству. К ночи первого дня моего пути я спросил у хозяйки дома одного из сёл разрешения переночевать. «Можна, сину, тільки піди спитай у старости», - был ей её ответ (кстати замечу, что хорошо владею украинским языком). Немцы еще не пришли, а староста в селе уже был! Меня это насторожило и я твердо решил ночевать в поле в стогах соломы (было время сбора урожая).

Моя одиссея закончилась на десятый день. Пройдя пешком порядка 270 км., я пришел в город Днепропетровск, где проживали мои родственники. В конце августа 1941 года с семьей сестры эвакуировался в гор.Орск Чкаловской области с военным заводом, на котором работал ее муж. Зима в 1941 году на Урале была суровой. Мы закатывали и устанавливали оборудование завода в холодные цеха, где вскоре начали выпускать продукцию (обрабатанные стаканы артиллерийских снарядов калибра 152 мм). Работал я токарем-станочником, получал мизерный паек, жил в землянке…

В мае 1942 г. был призван в армию и направлен в пулеметное училище гор. Благовещенска (Башкирия). Но закончить его не довелось,т.к. уже в августе нас, курсантов, в числе слушателей других военных училищ Союза, бросили на прорыв блокады Ленинграда в районе Синявино (Волховский фронт). Наступление, начатое 26 августа 1942 года, неизбежно захлебнулось ввиду явного превосходства немцев в технике и особенно в авиации: «Юнкерсы» беспрепятственно, непрерывно нас бомбили, а наша авиация просто не показывалась... Было много убитых и раненых, особенно среди курсантов училищ, которым было 19-20 лет (мне было неполных 19). Был ранен и я в правую руку (будучи первым номером пулемета «Максим»). Перевязав индивидуальным пакетом рану, я направился в эвакопункт, находившийся недалеко от переднего края (на станции Жихарево). По дороге встретил молодого раненого лейтенанта, которому помог здоровой рукой дойти до эвакопункта. Он подарил мне на память сборник лирических стихов, который хранил в своей полевой сумке. Этими стихами мы зачитывались в госпитале…
Во второй половине дня, воспользовавшись попутной машиной, я из Жихарево уехал в пересыльной госпиталь гор. Тихвина. А утром следующего дня немецкие самолеты бомбили станцию Жихарево. Одна из бомб попала в эвакопункт, откуда накануне я уехал. Погибли почти все раненые. С тех пор я стал верить в интуицию и рок…

Из Тихвина я был перемещен в госпиталь гор.Череповца Вологодской области, где мне извлекли из правой руки пулю ( ранение было слепое). Это в то время, когда я лежа вел огонь из пулемета "Максим", немецкая пуля, ударившись о вертлюг пулемета, угодила в кисть моей правой руки. А до виска по вертикали было всего порядка 10 см... Судьба была ко мне благосклонна... С восторгом вспоминаюую милую девушку Лиду Калачеву, которая в числе других добровольцев помогала ухаживать за ранеными. Ей было 18 лет. Мы подолгу беседовали о жизни, о войне и, конечно, о любви (ведь мы были так молоды!). Лида читала мне стихи, в т.ч. свои, которые мне казались совершенными. Это были чистые, полные лиризма отношения, доставлявшие нам юношескую радость… Когда меня переместили в стационарный госпиталь гор. Онеги Архангельской обл., мы с Лидой некоторое время переписывались. Затем, уже после госпиталя, переписка наша почему-то прервалась (не помню причины). Память о милой, талантливой Лиде я сохранил: ее фотография и сейчас в моем семейном альбоме.

В Онеге госпиталь располагался в здании школыгде раненые находились в классных комнатах. И только один человек лежал изолированно в общем школьном коридоре. Это был самострел, украинец средних лет, с которым я часто беседовал. Суровый закон того времени предусматривал, что самострел должен быть вылеченным, затем судим и расстрелян.

Вспоминаю курьезный случай. Подстригавшая меня парикмахер предложила мне «подровнять брови», на что я согласился.Но по сей день недобрым словом вспоминаю об этом, т.к. всю жизнь брови заростают и требуют их «равнять»…

После выздоровления в 1943 г. я был направлен на Карельский фронт в состав 80-й морской стрелковой бригады, где стал разведчиком отдельного артдивизиона 76мм. пушек. Кстати на Севере в боевых действиях участвовали морские бригады, комплектовавшиеся из расформированных личных составов кораблей Черноморского флота…

В 1944 году, прорвав финскую оборону, войска Карельского фронта вышли к государственной границе с Финляндией и даже углубились на ее территорию. Следует отметить, что страна Суоми (Финляндия) - это леса, сопки, озера и болота, по которым дороги прокладываются из настила деревьев (свернуть с такой дороги практически никуда нельзя). И финны, выйдя в тыл наших войск, оседлали дорогу, в результате чего мы оказались в окружении и заняли круговую оборону на нескольких сопках. Ночами финны через громкоговорители кричали на русском языке: «А, рус, е….й в рот, Финляндию захотел?!». На 9-й день был дан приказ выходить из окружения, что и было с боями выполнено.

Здесь небезинтересно отметить быт простых финнов. В бескрайних лесах дом финна располагается на сопке, где упорным трудом хозяина выкорчованы пни деревьев, валуны убраны на периметр сопки. Это создает небольшую площадь для посева картофеля, овощей, хлебных злаков и ягод. В средине сопки - добротный дом, который на карте обозначается как населенный пункт, например Варповаара. В этом случае фамилия хозяина Варпанен, а ближайшее озеро, где только он рыбачит, будет называться Варпа-ярви или Варпа-лямпи (в зависимости от его размера). В доме все свежо, красиво, обязателен музыкальный инструмент (пианино или аккордион). На чердаке газеты и журналы за текущее время. И это в отдельном доме в глухом лесу, где до соседа на следующей сопке несколько километров. Вот таков уровень культуры народа, которого пренебрежительно называли в России чухной! Интересно также, что финские солдаты носили нижнее белье из шёлка, где, оказывается, не заводятся насекомые. Такова страна Суоми, что значит "болотные люди"...

После капитуляции Финляндии дороги войны привели меня в декабре1944 года на 3-й Белорусский фронт в район польского города Сувалки, откуда в феврале 1945 года началось наступление на Воточную Пруссию. Следует заметить, что наш фронт первым пересек границу непосредственно Германии, чем мы гордились... Помню в одном из первых селений видел варварскую расправу заградотряда над немецкой семьей, состоявшей из стариков, беременной дочери и 7-летней внучки. Слепого старика вытолкали за порог двери и тут же застрелили, а остальных членов семьи расстреляли за сараем. Вся эта экзекуция совершалась при одобрении большинства наших солдат! "Око за око, зуб за зуб", - скажет кто-то. Нет, этот библейский постулат не может относиться к варварскому убийству стариков, женщин и детей!. Видимо моё возмущение увиденной жестокостью обусловлено врожденным национальным чувством , заложенном в библейской заповеди " не убий ".
А в одном из поселков я увидел двух девушек, вывезенных из Белорассии и работавших в немецкой семье. Они оказались еврейками, сумевшими это скрыть...

Помню мы вели ожесточенные бои на пути к Кенигсбергу. Как-то во время наступления наш полк остановился в одной деревне. В большом сарае была поставлена полевая кухня, где варились тушки маленьких поросят (очень вкусная вещь...). Вокруг кухни раположилось наше отделение разведки из семи человек (включая меня). Подошел наш командир и приказал мне и другому разведчику рассредоточить скопившийся за сараем обоз, дабы предотвратить большие потери в случае обстрела. И как только мы вышли из сарая, немецкий снард разорвался на его крыше, в результате чего все 5 разведчиков, сидевших вокруг кухни, были убиты! И в очередой раз судьба меня хранила...

В конце марта 1945 года я был направлен на фронтовые курсы младших лейтенантов в город Гумбиннен (ныне Гусев). В этом уютном немецком городке сосредоточилось в то время много людей разных стран, освобожденных нашей армией, которые направлялись на родину. Был в городе клуб, в котором танцевали под аккордеон. Нас, курсантов, из расположения не отпускали. Но молодость брала свое, да и потанцовать я был любитель (что сохранил по сей день). Как-то не сдержал себя и пошел в клуб, но после отбоя было обнаружено мое отсутствие в казарме. Утром, во время построения, мне объявили шесть суток гауптвахты «за самовольную отлучку». Прийдя в место отсидки и будучи в состоянии экзальтации, я написал экспромтом следующее стихотворение:

Чего-то жду и сам чего, не зная,
Проходят дни в печали и томленьи.
И боль в груди с трудом превозмогая
Покой находишь в сладком сновиденьи.

Когда война пылала на просторах
И о грядущем всяк из нас не ведал,
Тогда и в помыслах и в разговорах
Мы чаяли: дожить бы до победы!

И вот войне конец, народ ликует
И я порадовался дню, что столько ждали.
Ведь нам Москва победно салютует!
Но с радостью пришла и тень печали.

Подобно птичке, пойманной на воле
И обреченной уж не видеть степи,
Как узник я томлюсь, не зная боле
Как мне порвать мучительные цепи!

Ничто не может здесь прельстить мой взор,
Ни будни жизни, форма, эполеты.
Здесь униженье, тупость и позор
Для вольномыслящих тут правды нету!

И мысли тайные во мне так часто зреют,
Мечты уносятся в неведомую даль.
В груди разочарованной все тлеет
Безвыходная ранняя печаль.

Не претендуя, конечно, на совершенство стиха, я с гордостью хочу отметить, что дух свободы, вольномыслия, неприятия лицемерия, лжи и ханжества живы во мне по сей день!

После занятия нашими войсками Гумбиннена в городе оставалось небольшое число немецких семей.
Проходя как-то мимо одного из домов, я увидел стоявшую на крыльце молодую красивую девушку, элегантно одетую, с которой поздоровался по-немецки (я немного умею изъясняться на этом языке на бытовом уровне) и мы познакомились. Ее звали Мария. Она пригласила меня зайти в дом, где рассказала, что родилась в Берлине, где закончила среднюю школу. Жила с матерью, погибшей во время бомбардировки города. Тогда она уехала к своей тете, жившей в Гумбиннене.

По возможности я стал заходить к Марии. Комната ее располагалась в мансарде, где мы имели незабываемые встречи… Как-то она меня спросила: «Du bist Jude” (Ты еврей?). Я ответил, что да, но вынужден скрывать это по причине опасения попасть в плен (ведь в красноармейской книжке отдельной графой указывалась национальность!). Ничуть не смутившись, Мария рассказала,что в детстве была у нее близкая школьная подруга-еврейка.

В августе 1945 года нас отправляли «доучиваться» в нормальное Хабаровское дальневосточное артучилище. Когда я об этом сообщил Марии, она стала умолять меня взять ее с собой в Россию (наивная, глупенькая девушка…). «Das is nicht moglich” (это невозможно) был мой ответ… Она залилась слезами... И мне по-человечески стало жаль эту молодую немецкую Madchen.

И если Мария сейчас жива, то возможно хранит фотокарточку солдата-еврея российской армии, которую по ее просьбе я ей подарил с дарственной надписью по-немецки: «Zum andenken Maria von Iosef “.

Я в некоторых подробностях пересказал встречу на путях-дорогах войны с немецкой девушкой, чтобы показать, что "любви все возрасты покорны» людей разных народов, национальностей и рас независимо от политики и идеологии их стран!…

По прибытии в Хабаровское артучилище я отказался от дальнейшей учебы, мотивируя это тем, что свой долг стране я честно отдал и, что у меня гражданское призвание. И в ноябре 1945 года, демобилизовавшись, приехал в свой город Кировоград, где соседка Мария Нестеренко рассказала мне все подробности трагической гибели моих родителей и 15-летней сестренки от рук местных полицаев, свидетелем чего она была. И я дал зарок, что никогда не вернусь в это проклятое логово!..

Из Кировограда уехал в Симферополь, где, живя у брата, закончил строительный техникум, по окончании которого в 1948 году был направлен на работу в гор. Куйбышев на строительство нефтеперерабатывающих объектов. Здесь я закончил строительный институт, женился, работал в разных должностях строительных организаций. В 1981 году мы с женой и семьей сына выехали в США, где работал 8 лет до ухода на пенсию и дожил в благословенной Америке в добром здравии до 62-летия дня Победы, будучи в возрасте 83 лет.

вместо эпилога
В войне участвовали обычные люди, которые не только воевали, но писали письма-треуголки своим родным и близким, ждали от них весточки, пели песни, мечтали о конце войны и,конечно,о любви.Тем более,если тебе 18-20 лет… Сами военные действия были для ее участников в основном будничной повседневностью, обусловленной исполнением воинского долга. Поэтому свои воспоминания я решил дополнить своего рода лирическими зарисовками того времени военного лихолетья, непосредственным участником котрого я был.

Автор: Иосиф Спивак
(Не публиковать без разрешения автора!)